?

Log in

ermsworth
Вернулась после "Вишневого сада" в постановке Коляда-театра с тем тревожно-радостным чувством, по какому узнаешь: в жизни случилось событие. Возьму на себя смелость сказать, что еще прежде, когда этот спектакль появился, событие случилось в судьбе хрестоматийной, разодранной на цитаты, пьесы. Самое важное событие, какое может случиться в судьбе текста: его прочитали, внимательно, бережно и свободно, без оглядок на идеологии, литературоведческие и театральные клише и полемики с ними.
А в результате получился спектакль не о Лопахине, и не о "саде", и даже не о жителях усадьбы, а о Чехове и о России. О той самой, которая, конечно, "вишневый сад", а на самом деле, буйная, бестолковая, горланящая, поддавшая толпа, перед которой беспомощно любое "высокое слово"... Вот и произносит их, патетические  штампы всех чеховских пьес, пьяный Петя Трофимов, перемежая известным крайне определенным артиклем, и в его почти бессмысленной, почти издевательской скороговорке эти, заученные из школы. "в человеке все должно быть..." вдруг обнаруживают бессильную силу, возвращаются к смыслу, затертому от риторических употреблений. Так -- почти со всеми цитатами: они словно отрезвевают от угара... Пластика -- то фольклорно-округлая, то декадентски-ломаная, достигает того почти непродыхаемого чеховского отчаяния, какое может быть выражено только гротеском -- таким густым и резким, что выход от него только вверх, туда, где жалость ко всем -- бестолковым, неприкаянным, пьяным, орущим, и к растерянно-хищным -- тоже жалость. В последней сцене она повисает в уставшей от визга, воплей и всхлипов тишине, и только слышно, как по-песьи мохнатый Фирс гремит своей верной цепью.
Конечно, надо бы еще и о деталях вроде бумажных стаканчиков, которые вываливаются из "глубокоуважаемого шкафа", и римской тоге Гаева, о невероятно точной материализации метафор, и о костюмах со сценографией - отдельный разговор...
Но это не рецензия, а попытка сказать "спасибо".
 
 
ermsworth
16 January 2014 @ 02:41 pm
***  
По разным причинам сейчас бываю здесь крайне редко, но вот нашла, как мне кажется, очень верную мысль -- и трудно не поделиться:

"Любить до смерти кого-то, чьего ни следа никогда не видел, ни голоса не слышал, – в этом все христианство. Человек стоит у окна и смотрит на падающий снег, и вдруг в нем разгорается радость, невыразимая человеческим языком. В глубине этой единственной минуты он испытывает таинственное спокойствие, которое не затрагивают никакие его внутренние волнения: тут и есть пристанище, единственное, потому что рай это не что иное, как любовь к Богу, и нет худшего ада, чем остаться без Него"
(Жюльен Грин. Дневник II. 1940-1945. Плон, 41-42)
 
 
ermsworth
14 November 2013 @ 02:33 am
 С одной стороны Галилейская земля окаймляется горами и морем,  а с другой -- пальмовыми рощами и цветами. Их огромное множество -- разных, всех возможных цветов радости, мира и рая - алый, золотистый, небесно-голубой, оранжевый, меланхолично-белый с мохнатой сердцевинкой страстоцвет  ("пассифлора -- скорбное слово, темное имя цветка"), а рядом, уравновешивая его томность кроткой смешливостью -- оранжево-розовато-зеленая россыпь. Но более всего, как мне показалось, подходят этой земле опять же цикламеново-алые, оранжевые и прозрачно-белые цветы, которые зовут пышным словом "бугенвиллия", а назвать их хочется сиянием славы. Три тонких лепестка внутри и алое, золотистое пламя снаружи.

DSCN7149

DSCN7153
Разная растительностьCollapse )
 
 
ermsworth
13 November 2013 @ 02:15 am
Горлицы иерусалимские. Все, кроме первой, любопытно свесившейся с козырька, живут в Силоамской купели.

DSCN7068
Еще птицыCollapse )
 
 
ermsworth
13 November 2013 @ 01:42 am
Наконец начинаю выкладывать израильские фотографии. Их оказалось очень много: как графоман считает "творческим долгом" отозваться на любой чих, так и доморощенный фотограф рвется запечатлеть все, на чем остановится взгляд, а он в этой земле -- счастливо, изумленно, оторопело -- останавливался каждую минуту. Я намеренно не фотографировала "достопримечательности и святыни" (все это, снятое умелой рукой и с помощью превосходной техники, можно найти на разнообразных сайтах и в разных альбомах), мне, скорее, хотелось расслышать звучащие в ней образы, запомнить те мелочи земли, из которых столетиями складывается ее повседневный портрет. Этим подсказан и принцип расположения картинок -- не хронологический, а тематический. Возможно, я пыталась поймать "совсем не то", но у каждого Иерусалим, равно как и Израиль -- свой.

DSCN7362

DSCN7365
Еще картинкиCollapse )
 
 
 
ermsworth
11 November 2013 @ 02:31 am
Израильские "весточки" -- всюду. Залезаю в рюкзак, рука натыкается на что-то мягкое. Ах да, та самая курага, которую мы не доели в старом Яффо. В другом пакетике -- похожий на солнечное колесо диск засахаренного апельсина, купленный в лавочке пестрых пряностей на яффском рынке. Может быть, я сама ненарочно так рассовала, чтобы потом находить? В кармане -- большие, расчерченные охряными полосками ракушки, которые собирала на берегу. Все вместе пахнет морем, разогретыми камнями, густым, неторопливым счастьем
 
 
ermsworth
07 November 2013 @ 01:14 am
Вчера, выпив с edictum и Таней много, но не настолько, чтобы не различать слова, пообещала, что стану снова писать в ЖЖ. А сегодня, вернувшись -- попробовала и поняла, что мешает: обе стороны -- и читающего, и пишущего -- это пространство слишком легко соблазняет "литературностью". Пишущего --  потугами "словесного искусства", читающего -- оценивать написанное как "художественный текст". Поэтому прежде, чем что-либо сказать,  вынуждена сделать оговорку: все, что появляется, на этой странице, ни на какое "литературное творчество" не претендует,  и не может оцениваться по его законам.
Тем более, что есть реальности, применительно к которым любые словесные изыски рискуют обернуться пошлостью. Иерусалим -- одна из них. Рассказывать о нем можно такими же сухими, сдержанными, выжженными, не знающими лукавства, словами, как земля, на которой он стоит. Наверное, еще лучше, когда говоришь не о нем, а самое верное -- не говорить, а слушать.
Жить в этом городе невообразимо красивых людей, должно быть, трудно. Не только из-за вражды, по живому рвущей землю, но и потому, что сама земля, как мне показалось, то и дело ставит тебя перед вопросом: "А ты где?" Конечно, о том спрашивает и любая другая земля, но в Иерусалиме этот вопрос звучит так остро, что не отмахнешься. Здесь все обострено потому, что все близко -- история, память, присутствие, и это либо принимаешь, как огромное, неподъемное обязывающее наследство -- либо отторгаешь его со всей силой противления тому, что "над нами".
Камни, которыми вымощен Старый город, похожи на страницы раскрывающейся под ногами огромной книги с мелким ивритским шрифтом. "Книга про человека и Бога". Они сносят всех, кто по ним ступает, а сам шумный, многоголосый, пестрый в любой подворотне,  проеме, арке готовый обернуться солнечной тишиной город о кенозисе напоминает еще убедительней, чем о славе. Он щедро, с избытком -- крутыми лесенками, ведущими в потаенные дворы, где идет повседневно-библейская жизнь,  крышами, кустарником, непонятно как проросшим сквозь стену, пылающими цветами, непредсказуемостью встреч и разговоров ("больше, чем смеешь мечтать") дарит себя каждому, кто в него приходит - и тут понимаешь, что у тебя опять заняты руки...
Я так и не поняла, что такое "иерусалимский синдром", но, возможно, он в том, что скучать по Иерусалиму начинаешь как только выезжаешь за городскую черту. Извилистая дорога ведет на Абу-Гош, тоже любимое место. Смотришь на подрагивающие вдали огоньки -- и неодолимо тянет вернуться.
 
 
ermsworth
15 October 2013 @ 04:51 pm
У дочери моих друзей, 10-летней Даши, обнаружили рак. В ближайшую неделю станет понятно, какая помощь будет нужна, а пока -- кто может, вспомните, пожалуйста, тяжело больную Дашу и ее родителей Наталью и Кирилла.


Изображение 205
(
 
 
ermsworth
30 September 2013 @ 04:44 pm
"...преображение хаоса в космос вполне уместится в обычные переводческие радости. Хаос, нетварная бездна или что-то еще похуже11 — перед тобой, а не где-то, в непонятном, невидимом и спорном зазоре между языками....Словом, полета вольное упорство, причем упорства больше, чем вольности".
(Н.Л.Трауберг))

С праздником, коллеги -- и все, кто  причастен!

А чем дается и чего стоит эта вольность и упорство,  наш святой покровитель знал лучше многих.

Workshop_of_Pieter_Coecke_van_Aelst,_the_elder_-_Saint_Jerome_in_His_Study_-_Walters_37256



.
 
 
ermsworth
О театре Льва Додина слышала очень давно, а "заболела" им этим летом, когда мы с Юлия Бродовская чудом попали в Петербурге на "Жизнь и судьбу". Сегодня почти таким же чудом попала на "Трех сестер" в рамках московских гастролей.
Мне кажется, Додину удалось сделать потрясающее -- поставить "хрестоматийную пьесу о скуке" как трагедию о стоической надежде посреди непродыхаемой невозможности. О противостоящем рыхлой и цепкой пошлости высоком отчаянии, когда ответом на вопрос о смысле жизни становится само усилие жить.
У него получился совсем не "чеховский" по атмосфере спектакль ( в том смысле, в каком безусловно "чеховским" был, например, экспериментаторский "Вишневый сад" в постановке львовского театра им. Леся Курбаса), а, скорее, интерпретационный. Но это очень бережная, очень аккуратная интерпретация. Скорее, по разобщенности реплик, голосов, движений он напоминает знаменитые картины со стрелками Пауля Клее. Кем только ни описанная чеховская "поэтика неслышания" неосуществимости диалога становится у Додина сквозным сценическим приемом. Реплика метит в одного, попадает в другого, и оказывается, что именно здесь, в "не ее месте" она обретает смысл; обращаясь друг ко другу, действующие лица друг от друга отворачиваются, и оказывается, что на самом деле, эти слова были адресованы кому-то третьему и там пусть на время, находят смысл и дом. Дома в этом пространстве сплошных непересечений тоже нет, хотя именно он -- с темными оконными проемами, в которых сначала просвечивает жизнь, а потом появляются ожившими портретами действующие лица -- единственная декорация. Он заложен, такой же мнимый, как и вся жизнь, и человек в знаменитом монологе пьяного Чебутыкина, но нет еще и потому, что дом возможен только в настоящем, как сгусток настоящего. А у действующих лиц чеховской пьесы -- и это в прочтении Льва Додина поражает очевидностью -настоящего нет. Они мечутся между прошлым ("отец умер ровно год назад", "вспомнила детство, когда жива была мама", "из Москвы одиннадцать лет назад, я отлично помню") и будущим ( "продать дом, покончить все здесь -- и в Москву", "через двести -триста лет", "через тысячу лет"), задерживаясь в настоящем лишь в те мгновения, когда оно ставит их лицом к лицу перед "невозможной возможностью". Этим отчасти и объясняется "неслышание" -- расслышать другого можно только здесь и сейчас.
Спектакль начинается с порыва. Он проходит сплошной линией, потом -- пунктиром, в конце концов, нервически пульсируя, исчезает. Тут понимаешь, что сестры в Москву не уедут не от того, что "жизнь заела", а потому, что "Москва" -- это не будущее со всей головокружительностью перспектив ("брат...будет профессором", придет любовь), а прошлое, там где детство, "уже все в цвету", все молоды и все живы. Вот и Вершинина (замечательная, на мой взгляд, находка!) они поналалу недоверчиво рассматривают как случайно оказавшуюся во взрослом мире игрушку из детской -- та ли? В прошлое уехать невозможно. Остается одно -- когда город под невыносимо-бодрую музыку покинут военные, завтра уйдет и Чебутыкин, который пока сидит петушком на крыше (в последней сцене он очень похож на Фирса) и будет все по-старому -- из последних сил, из бездны отчаяния начать на том же месте новую жизнь с открытым финалом.
О сценографии, актерской игре и музыкальном ряде (от романтической скрипки через гармошку и невыносимое рояльное бреньчанье -- к той же, но уже трагической скрипки и надсадно-бравурному маршу в конце) скажу лишь, что они -- превосходны.